Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели
Назначен был счастливый срок.
И тайна брачныя постели
И сладостной любви венок
Его восторгов ожидали.
Гимена хлопоты, печали,
Зевоты хладная чреда
Ему
не снились никогда.
Меж тем как мы, враги Гимена,
В домашней жизни
зрим один
Ряд утомительных картин,
Роман во вкусе Лафонтена…
Мой бедный Ленский, сердцем он
Для оной жизни был рожден.
Мои богини! что вы? где вы?
Внемлите мой печальный глас:
Всё те же ль вы? другие ль девы,
Сменив,
не заменили вас?
Услышу ль вновь я ваши хоры?
Узрю ли русской Терпсихоры
Душой исполненный полет?
Иль взор унылый
не найдет
Знакомых лиц на сцене скучной,
И, устремив на чуждый свет
Разочарованный лорнет,
Веселья зритель равнодушный,
Безмолвно буду я зевать
И о былом воспоминать?
Блажен, кто смолоду был молод,
Блажен, кто вовремя
созрел,
Кто постепенно жизни холод
С летами вытерпеть умел;
Кто странным снам
не предавался,
Кто черни светской
не чуждался,
Кто в двадцать лет был франт иль хват,
А в тридцать выгодно женат;
Кто в пятьдесят освободился
От частных и других долгов,
Кто славы, денег и чинов
Спокойно в очередь добился,
О ком твердили целый век:
N. N. прекрасный человек.
Бивал он ее под конец; а она хоть и
не спускала ему, о чем мне доподлинно и по документам известно, но до сих пор вспоминает его со слезами и меня им корит, и я рад, я рад, ибо хотя в воображениях своих
зрит себя когда-то счастливой…
Звонить
зря было нечего, да ему и
не к фигуре.
— Добивай! — кричит Миколка и вскакивает, словно себя
не помня, с телеги. Несколько парней, тоже красных и пьяных, схватывают что попало — кнуты, палки, оглоблю — и бегут к издыхающей кобыленке. Миколка становится сбоку и начинает бить ломом
зря по спине. Кляча протягивает морду, тяжело вздыхает и умирает.
— Как вы развились, Ольга Сергевна, выросли,
созрели, — сказал он вслух, — я вас
не узнаю! А всего год какой-нибудь
не видались. Что вы делали, что с вами было? Расскажите, расскажите!
И жена его сильно занята: она часа три толкует с Аверкой, портным, как из мужниной фуфайки перешить Илюше курточку, сама рисует мелом и наблюдает, чтоб Аверка
не украл сукна; потом перейдет в девичью, задаст каждой девке, сколько сплести в день кружев; потом позовет с собой Настасью Ивановну, или Степаниду Агаповну, или другую из своей свиты погулять по саду с практической целью: посмотреть, как наливается яблоко,
не упало ли вчерашнее, которое уж
созрело; там привить, там подрезать и т. п.
— А где немцы сору возьмут, — вдруг возразил Захар. — Вы поглядите-ка, как они живут! Вся семья целую неделю кость гложет. Сюртук с плеч отца переходит на сына, а с сына опять на отца. На жене и дочерях платьишки коротенькие: всё поджимают под себя ноги, как гусыни… Где им сору взять? У них нет этого вот, как у нас, чтоб в шкапах лежала по годам куча старого изношенного платья или набрался целый угол корок хлеба за зиму… У них и корка
зря не валяется: наделают сухариков да с пивом и выпьют!
— Я думал… — говорил он медленно, задумчиво высказываясь и сам
не доверяя своей мысли, как будто тоже стыдясь своей речи, — вот видишь ли… бывают минуты… то есть я хочу сказать, если это
не признак какого-нибудь расстройства, если ты совершенно здорова, то, может быть, ты
созрела, подошла к той поре, когда остановился рост жизни… когда загадок нет, она открылась вся…
Взгляд ее
не следил за ним, как прежде. Она смотрела на него, как будто давно знала, изучила его, наконец, как будто он ей ничего, все равно как барон, — словом, он точно
не видал ее с год, и она на год
созрела.
Не все резв, однако ж, ребенок: он иногда вдруг присмиреет, сидя подле няни, и смотрит на все так пристально. Детский ум его наблюдает все совершающиеся перед ним явления; они западают глубоко в душу его, потом растут и
зреют вместе с ним.
«Как она
созрела, Боже мой! как развилась эта девочка! Кто ж был ее учителем? Где она брала уроки жизни? У барона? Там гладко,
не почерпнешь в его щегольских фразах ничего!
Не у Ильи же!..»
На радости целуются,
Друг дружке обещаются
Вперед
не драться
зря,
А с толком дело спорное
По разуму, по-божески,
На чести повести —
В домишки
не ворочаться,
Не видеться ни с женами,
Ни с малыми ребятами,
Ни с стариками старыми,
Покуда делу спорному
Решенья
не найдут,
Покуда
не доведают
Как ни на есть доподлинно:
Кому живется счастливо,
Вольготно на Руси?
Не мечта сие, но взор проницает густую завесу времени, от очей наших будущее скрывающую; я
зрю сквозь целое столетие.
Я
зрел себя в пространной долине, потерявшей от солнечного зноя всю приятность и пестроту зелености;
не было тут источника на прохлаждение,
не было древесныя сени на умерение зноя.
У нас тот, кто естественное имеет к оному право,
не токмо от того исключен совершенно, но, работая ниву чуждую,
зрит пропитание свое, зависящее от власти другого!
Всяк, взирающий на нас,
узрит наше благомыслие,
узрит в подвиге нашем свою пользу и того ради нам поклонится
не яко во ужасе шествующему, но седящему во благости.
Кто мир нравственный уподобил колесу, тот, сказав великую истину,
не иное что, может быть, сделал, как взглянул на круглый образ земли и других великих в пространстве носящихся тел, изрек только то, что
зрел.
Умножь оскорбления надменности и уязвления силы, даже в любезнейших человека чувствованиях; тогда с ужасом
узришь возникшее губительство неволи, которое тем только различествует от побед и завоеваний, что
не дает тому родиться, что победа посекает.
Когда же я
узрел, что вы в суждениях ваших вождаетесь рассудком, то предложил вам связь понятий, ведущих к познанию бога; уверен во внутренности сердца моего, что всещедрому отцу приятнее зрети две непорочные души, в коих светильник познаний
не предрассудком возжигается, но что они сами возносятся к начальному огню на возгорение.
Она нас оставила с твердостию хотя духа, но кончины еще
не желала,
зря ваше младенчество и мою горячность.
Я
зрел пред собою единого знаменитого по словесам военачальника, коего я отличными почтил знаками моего благоволения; я
зрел ныне ясно, что все его отличное достоинство состояло в том только, что он пособием был в насыщении сладострастия своего начальника; и на оказание мужества
не было ему даже случая, ибо он издали
не видал неприятеля.
Надлежало уже гроб опускать в могилу, но тот, которого я издали
зрел терзающего на себе власы, повергся на гроб и, ухватясь за оной весьма крепко,
не дозволял оной опускать в землю.
Мы
узрели ясно, что шлюпка наша
не на мели находилась, но погрязла между двух больших камней, и что
не было никаких сил для ее избавления оттуда невредимо.
— Всё равно, вы делаете предложение, когда ваша любовь
созрела или когда у вас между двумя выбираемыми совершился перевес. А девушку
не спрашивают. Хотят, чтоб она сама выбирала, а она
не может выбрать и только отвечает: да и нет.
В телеге перед нами
не то сидело,
не то лежало человек шесть в рубахах, в армяках нараспашку; у двоих на головах
не было шапок; большие ноги в сапогах болтались, свесившись через грядку, руки поднимались, падали
зря… тела тряслись…
— Ерунду плетешь, пан. На сей год число столыпинских помещиков сократилось до трехсот сорока двух тысяч! Сократилось потому, что сильные мужики скупают землю слабых и организуются действительно крупные помещики, это — раз! А во-вторых: начались боевые выступления бедноты против отрубников, хутора — жгут! Это надобно знать, почтенные.
Зря кричите. Лучше — выпейте! Провидение божие
не каждый день посылает нам бенедиктин.
— Нуте-с,
не будем терять время
зря. Человек я как раз коммерческий, стало быть — прямой. Явился с предложением, взаимно выгодным. Можете хорошо заработать, оказав помощь мне в серьезном деле. И
не только мне, а и клиентке вашей, сердечного моего приятеля почтенной вдове…
—
Не тратьте иронию
зря, у нас ее мало, — продолжал Тагильский, заставляя слушать его.
Он снова захохотал, Дронов. А Клим Иванович Самгин, пользуясь паузой, попытался найти для Дронова еще несколько ценных фраз, таких, которые
не могли бы вызвать спора. Но необходимые фразы
не являлись, и думать о Дронове, определять его отношение к прочитанному —
не хотелось. Было бы хорошо, если б этот пошляк и нахал ушел, провалился сквозь землю, вообще — исчез и, если можно, навсегда. Его присутствие мешало
созревать каким-то очень важным думам Самгина о себе.
Мне один человек, почти профессор, жаловался — доказывал, что Дмитрий Донской и прочие
зря татарское иго низвергли, большую пользу будто бы татары приносили нам, как народ тихий, чистоплотный и
не жадный.
— Чего буяните? — говорил он. —
Зря все! Видите: красных лентов нету, стало быть,
не забастовщик, ну? И женщина провожает… подходящая, из купчих, видно. Господин — тоже купец, я его знаю, пером торгует в Китай-городе, фамилие забыл. Ну? Служащего, видать, хоронют…
— В проулок убежал, говоришь? — вдруг и очень громко спросил Вараксин. — А вот я в проулке стоял, и вот господин этот шел проулком сюда, а мы оба никого
не видали, — как же это?
Зря ты, дядя, болтаешь. Вон — артельщик говорит — саквояж, а ты — чемодан! Мебель твою дождик портит…
—
Зря ты, Клим Иванович, ежа предо мной изображаешь, — иголочки твои
не страшные,
не колют. И напрасно ты возжигаешь огонь разума в сердце твоем, — сердце у тебя
не горит, а — сохнет. Затрепал ты себя — анализами, что ли,
не знаю уж чем! Но вот что я знаю: критически мыслящая личность Дмитрия Писарева, давно уже лишняя в жизни, вышла из моды, — критика выродилась в навязчивую привычку ума и — только.
— Вот эти башкиры, калмыки —
зря обременяют землю. Работать —
не умеют, учиться —
не способны. Отжившие люди. Персы — тоже.
— Весьма
зрело и очень интересно. Но ты забыл, что аз есмь купеческий сын. Это обязывает измерять и взвешивать со всей возможной точностью. Алина Марковна тоже
не лишена житейской мудрости. Она видит, что будущий спутник первых шагов жизни ее подобен Адонису весьма отдаленно и даже — бесподобен. Но она знает и учла, что он — единственный наследник фирмы «Братья Лютовы. Пух и перо».
— Вы, товарищ Петр, скажите этому курносому, чтоб он
зря не любопытствовал,
не спрашивал бы: кто, откуда и чей таков? Что он — в поминанье о здравии записать всех вас хочет? До приятнейшего свидания!
Необозрим он, правда:
зришь его
не больше как миль на шесть вокруг, а там спускается на него горизонт в виде довольно грязной занавески.
В них успело развиться и закоренеть индивидуальное и семейное начало и
не дозрело до жизни общественной и государственной или если и
созрело когда-нибудь, то, может быть, затерялось в безграничном размножении народной массы, делающем невозможною — ни государственную, ни какую другую централизацию.
Китоловы
не упустят случая ходить по портам, тем более что японцы,
не желая допускать ничего похожего на торговлю, по крайней мере теперь, пока
зрело не обдумают и
не решат этот вопрос между собою,
не хотят и слушать о плате за дрова, провизию и доставку воды.
Но
не будем, однако ж, поспешны, господа мои любезные сотоварищи! размыслим
зрело, и, может быть, мы увидим, что, при благоразумном употреблении, даже горькие вещества могут легко превращаться в сладкие!
Последствия этих заблуждений сказались очень скоро. Уже в 1815 году в Глупове был чувствительный недород, а в следующем году
не родилось совсем ничего, потому что обыватели, развращенные постоянной гульбой, до того понадеялись на свое счастие, что,
не вспахав земли,
зря разбросали зерно по целине.
Одоевец пошел против бунтовщиков и тоже начал неослабно палить, но, должно быть, палил
зря, потому что бунтовщики
не только
не смирялись, но увлекли за собой чернонёбых и губошлепов.
Несмотря на то что он
не присутствовал на собраниях лично, он зорко следил за всем, что там происходило. Скакание, кружение, чтение статей Страхова — ничто
не укрылось от его проницательности. Но он ни словом, ни делом
не выразил ни порицания, ни одобрения всем этим действиям, а хладнокровно выжидал, покуда нарыв
созреет. И вот эта вожделенная минута наконец наступила: ему попался в руки экземпляр сочиненной Грустиловым книги:"О восхищениях благочестивой души"…
Плод полей и грозды сладки
Не блистают на пирах;
Лишь дымятся тел остатки
На кровавых алтарях.
И куда печальным оком
Там Церера ни глядит —
В унижении глубоком
Человека всюду
зрит!
Ведь кто украл, тот руки своей
не оставил, где же его поймать, вора-то-с, когда сами
зря разбрасывали!
Кто же уверовал в народ Божий, тот
узрит и святыню его, хотя бы и сам
не верил в нее до того вовсе.
— То ли еще
узрим, то ли еще
узрим! — повторили кругом монахи, но отец Паисий, снова нахмурившись, попросил всех хотя бы до времени вслух о сем
не сообщать никому, «пока еще более подтвердится, ибо много в светских легкомыслия, да и случай сей мог произойти естественно», — прибавил он осторожно, как бы для очистки совести, но почти сам
не веруя своей оговорке, что очень хорошо усмотрели и слушавшие.
Правда, но кричал он тогда, когда еще
не было планов и преднамерения, а лишь стояло одно желание,
созревало лишь стремление.